Машков Илья Иванович. Картины автора. Виртуальный музей живописи.

Машков Илья Иванович
(1881-1944)

 

Экспонированное на первой
выставке "Бубновый валет" (1910) огромное полотно И. И. Машкова
"Автопортрет и портрет Петра Кончаловского" ошеломило многих. В
полуобнаженных фигурах музицирующих силачей с грубо размалеванными телами и
шаровидными бицепсами присутствовала та доза эпатажа, к каковой русская публика
в ту пору еще не привыкла. Картина и была задумана как манифест нового подхода,
предлагаемого новым выставочным сообществом.

Скандальная слава вообще
сопутствовала молодому Машкову - азартному и предприимчивому самородку,
набравшемуся жизненного опыта "в людях" (работая в лавках у
торговцев), прошедшему "университеты" в европейских музеях, но
изгнанному в 1909 г. из стен МУЖВЗ. Впрочем, еще обучаясь, Машков с большим успехом
учил сам - его студия (1904-17; в 1925 преобразована в Центральную студию АХРР)
была самой дорогой и одновременно самой посещаемой в Москве.

Поразив зрителей и критиков
"варварским" напором своей живописи на выставках "Золотого
руна" и "Салона Издебского" (1909-10), Машков нашел свое место
среди художников, составивших общество "Бубновый валет" (П. П. Кончаловский, А. В. Лентулов и др.).
"Валеты" утверждали материальность мира и "низкого"
предмета; щедрость и мажорность машковской палитры, изобильность его
натюрмортных постановок оказались созвучны программе объединения.

В стремлении вернуть искусство
"с небес на землю" художники этого круга ориентировались на
"ремесло" - уличную вывеску, поднос, лубок. Машкову такое ремесло
было родным с детства, и примитивизм его натюрмортов и портретов - самый
простодушный и подлинный ("Ягоды на фоне красного подноса",
"Натюрморт с ананасом", оба 1908; "Портрет мальчика в расписной
рубашке", 1909; "Автопортрет", "Портрет дамы с
фазанами", оба 1911, и др.).

Яркое начало стало
одновременно "звездным часом" художника - к середине 1910-х гг. его
живопись утрачивает дерзкую стихийность, зато возникает вкус к фактуре вещей, и
сами эти вещи делаются "избранными", драгоценными. Гиперболизм являет
себя уже не только в масштабе полотен, не только в "богатырстве"
плодов и грузности женских тел, но и в антикварном богатстве натюрмортных и
интерьерных сюжетов ("Натюрморт с парчой", 1914; "Натюрморт с
фарфоровыми фигурками", 1922, и др.).

Пристрастие к материальному
миру, естественно, приводит Машкова в классический лагерь: в 1920-е гг., в
ситуации противостояния "левых" и традиционалистов, он оказывается
среди последних и, в отличие от друзей-"валетов", вошедших в 1928 г. в
Общество московских художников, связывает свою судьбу с АХРР. В тематической
программе АХРР существовала установка на одическое прославление прекрасного
настоящего, куда вписывались съестные "апофеозы" художника
("Хлебы", "Снедь московская. Мясо, дичь", обе 1924).
Академический идеал советской живописи выглядит сбывшимся в его натюрмортах
1930-х гг. ("Ананасы и бананы", 1938; "Клубника и белый
кувшин",1943). Но слишком многое из созданного им в поздний период - ниже
его возможностей, и, видимо чувствуя это, с середины 1930-х он подолгу живет в
родной станице, уклоняясь от участия в общественной и художественной жизни
столицы. Новое, триумфальное открытие живописи Машкова случится позднее, в
связи с общим интересом к искусству 1910-х гг. И в сознании потомков он
останется одним из самых ярких художников того времени.