Левицкий Дмитрий Григорьевич. Картины автора. Виртуальный музей живописи.

Левицкий Дмитрий Григорьевич
(1735-1822)

 

Внешний облик Левицкого, с его
чуть желчным и страстным лицом.
История России в лицах — так можно коротко сказать о творческом наследии Д. Г. Левицкого,
живописца редкого дара, чья кисть отразила на полотнах эпоху XVIII века. Цари и
царедворцы, философы и светские львы, холодные красавицы и писатели,
промышленники и дипломаты, аристократы и купцы, чиновники и военные, родители и
дети — их портреты говорят о прошлом гораздо значимей любых слов. Сотни лиц
умных и глупых, злых и добрых, чувственных и холодных, лица так называемого
галантного века. Что ни лицо — характер. Что ни лицо — биография.

Это не просто представители
екатерининского века, они его олицетворение, они его созидатели. Художник
выполнил сполна свою миссию живописца истории (хотя не создал ни одной
исторической картины) и за это его современники вначале вознесли на пьедестал
славы, а затем благополучно забыли, поглощенные своими делами, интригами и
расчетами. И не известно под каким холмиком на старом Смоленском кладбище
похоронен человек, сумевший обессмертить их облики.

Жизненный путь Левицкого начался в небольшом украинском селении на
Полтавщине в старинном поповском роду, ведущим начало от священника Василия
Носа. Отец Дмитрия, Григорий Кириллович, образованный и талантливый человек,
тринадцать лет провел в Польше, где в совершенстве освоил граверное дело и стал
крупнейшим украинским графиком. Из-за границы он вернулся не только зрелым
мастером, но и с новой фамилией Левицкий, поселился в Киеве, а свой церковный
приход сдавал по найму другим священникам. Его творческая жизнь часто
переплеталась с деятельностью Киевской духовной академии и Киево-Печерской
типографии.

В семье Григория Кирилловича и его жены Агафьи, урожденной Левицкой, росли
четверо сыновей и дочь. Старший, Дмитрий унаследовал от отца своеобразный дар
композиции, совершенство рисунка и уверенную работу с натуры. Выросший в кругу
украинской художественной интеллигенции и духовенства, он был хорошо образован,
начитан, уверен в своих способностях и бесспорно очень талантлив.

Возможно, еще в 1752-1755 гг. Левицкий познакомился с известным художником А.П.Антроповым, который тогда
расписывал Андреевскую церковь в Киеве. А в 1758 г. Дмитрий приезжает в
Петербург и не только становится учеником прославленного мастера, но и живет в
его семье почти шесть лет. В качестве помощника Антропова в 1762 г. он выполнял
росписи Триумфальных ворот по случаю коронации Екатерины II. Два года спустя
молодой художник уже самостоятельно реставрировал это сооружение, а в 1767 г.
совместно с В. Васильевским создал два иконостаса и 73 образа для
Екатерининской и Кироиоановской церквей и добился очень высокой оплаты своей
работы.

Неизвестно, были ли другие учителя у Левицкого, но уже в первых портретах его
стиль в корне отличался от антроповского. Его манера самостоятельна и более
созвучна западноевропейской своей непринужденностью, гаммой полутонов,
лессировкой, смягчающей интенсивность цвета, и характерной световоздушной
средой.

К тому и время для расцвета искусств было на редкость теплое:
тут и строительство грандиозных дворцов, тут и удачный выбор приглашенных
иностранцев, давших новейшие образцы западной школы, тут в целом изумительно
красочная пестрота в эстетике и вместе здоровье, прямота духа, то самое
здоровье, что (по словам Бенуа) и породило наших Левицкого и Рокотова, художников,
«отличающихся моментом колоссального в искусстве значения — жизненностью».

Время жестко определило его будущую ступень в обществе. Где и как жил Левицкий?
В сиянии бриллиантов, среди тех, кто правил державой, и в том — сильный
психологический диссонанс.
С одной стороны, знать была художническим материалом, не больше, с другой —
зависимость от «материала», от знати, положение по отношению к ней мало
отличалось от зависимости и положения часовщика или хорошего повара.

На превращение Левицкого в выдающегося портретиста ушло десять
лет, после переезда его в столицу, годы, начиная с 1758-ro, в которые смотрел
за ним все тот же Антропов, «человек, имевший зуб против Академии и очень
недовольный даже частными уроками у профессоров. Поэтому и эти уроки начались
только когда ученик личными заказами стал на ноги и перестал зависеть от
учителя.
«Антропов был добрый человек, но изрядный самодур, и быть под его ферулою было
нелегко»,— указывал один из старинных исследователей.

Итак, мастерство отполировалось окончательно все же у академистов — итальянца
Валериани и француза Лагренэ, и в 1770 году, вместе с золотой академической
медалью, пришла полная слава — за портрет Кокоринова.

 Портрет был представлен на академическую выставку и среди знаменитостей (Гроот, Лосенко) безоговорочно взял
первое место, как лучшая картина в смысле совершенства формы и как «высокая» —
в смысле своей духовной наполненности.

Затем (1773-77гг), заказ императрицы Екатерины II, которая поручила ему
написать портреты воспитанниц Смольного института благородных девиц.
В то время в России не было ни одной школы, где бы учились девочки.
Девочек-дворянок учили дома, а девочек из бедных семей, как правило, не учили
совсем. И Екатерина II решила открыть в Смольном монастыре "Воспитательное
общество благородных девиц", чтобы, как говорилось в указе, "... дать
государству образованных женщин, хороших матерей, полезных членов семьи и
общества".

Так взошло созвездие «смольнянок», где развернул Левицкий во всю ширь уже не
только дарование психолога, но и декоративиста — семь портретов, а вернее,
аллегорических картин (Молчанова — наука, Борщова — театр, Алымова — музыка и
т. д.), олицетворивших собой, в мнении знатоков, целиком XVIII век в
«выдержанности всей системы».
Имеется а виду, разумеется, система эстетическая; может ли художнику быть
оценка выше.

 К 1790-м годам Левицкий
необратимо начинает терять популярность: зашатались стулья под покровителями и
главными заказчиками (Князь Безбородко, канцлер, и граф Бецкой, президент
Академии художеств)

Безбородко проигрывает
государственную силу Потемкину, с порфироносных высот подул на престарелого и
уже ненужного Бецкого прохладный ветер, определяется «дело» масона Николая
Новикова, чье имя неотделимо от имени Левицкого, потому хотя бы, что сама
внешность издателя «Трутня» знакома именно по его портрету.

С той поры Левицкий тоже в немилости.
Теперь отношение двора ее величества к Левицкому определяла его дружба с
Новиковым и другими деятелями русского просвещения. Не секрет, что живописец
был, как и Новиков, масоном, а отношение Екатерины к ним было весьма
определенное.

Одна из главных загадок судьбы
Левицкого — это творческое молчание художника в последнюю четверть века его
жизненного пути. Ведь за этот срок он написал всего с десяток полотен. Правда,
эти холсты превосходны, но не слишком ли мало для такого мастера?

Напрасно это будут целиком приписывать болезни глаз, которая лишь
в глубокой старости привела Левицкого к слепоте. Нет, не слепнуть стал художник
в середине девяностых годов, а именно в эти годы он, наконец, прозрел. И
помогла ему в этом сама жизнь и его замечательный друг, писатель и просветитель
Новиков.

В какой-то миг с ослепительной ясностью Левицкий почувствовал всю ложность
своего состояния. Его тонкий ум, его честная и прямая душа содрогнулись от
ощущения фальши и лицемерия, которые окружали его ежедневно, ежечасно. Он
содрогнулся от внезапного сознания, что он участвует сам в каком-то огромном
фантасмагорическом обмане.

...Казалось, жизнь шла по-старому. С утра художник становился за мольберт, и
холст за холстом покидали мастерскую, радуя вельможных заказчиков.
Но не радовался лишь живописец. Счастье созидания, творчества ушло. Осталось не
уходящее чувство неудовлетворенности и пустоты.

Стасов утверждал, что талант художников того времени был «испорчен и искажен,
он весь израсходован только на ложь притворство и выдумку главной сущности и на
парад и блеск подробностей»..
.
И художник ищет новые пути. Он ищет пути к народу, к народной тематике.
Он пишет портрет своей дочери в свадебном народном уборе.
Увы... Долголетнее писание заказных портретов сделало свое. Портрет Агаши не
задался. Он получился салонный, далекий от жизненной правды, несмотря на то,
что поводом к написанию полотна послужила семейная радость — предстоящая
свадьба единственного детища.
Душа художника была выхолощена дворцовыми буднями, сиятельными портретами, где
почти каждый холст носит следы искусственности, слащавости и холодности.
Словом, художник потерпел, в этой своей попытке создать образ одухотворенной
юной женщины, неудачу.
Искусство не прощает постоянных, хотя и маленьких уступок и полуправды.
Многочисленная, иногда, салонная продукция Левицкого теперь мстила ему.
Великолепное мастерство, владение цветом, рисунком, тоном не могли заменить
главное в искусстве — правду! И этот надлом, надрыв, чутко ощущаемый тонким
художником, все нарастал... Нестерпимыми стали часы заказной работы, все больше
тянуло художника к одиночеству, к чтению, к горьким размышлениям.

Но Левицкий не был готов к роли борца. Он бесконечно устал. Его тревожила
болезнь глаз. И он томился, тосковал и молчал.
Потекли однообразные будни. Вельможные заказчики, двор стали забывать некогда
прославленного мастера. И за какие-нибудь два-три года художник впадает в
нищету.

Левицкий покидает Академию. Ему назначают нищенскую пенсию размером 200 рублей
в год. Ничтожная подачка нанесла глубокое оскорбление художнику, отдавшему
почти двадцать лет воспитанию молодых мастеров. Ясно, что слабость здоровья и
зрения были лишь предлогом для ухода, обусловленного трениями с руководством
Академии. Левицкий стал неугоден.

Он остается с грошовой пенсией, обремененный семейством, наступавшей слепотой,
долгой, трудной и унизительной борьбы за существование.

Есть сцена, засвидетельствованная современниками: слепой старик, часами
простаивающий на коленях в церкви Академии художеств.

Левицкий умер восьмидесяти семи лет, почти забытый как художник. Принятая, в
его отношении, «формула заката» растянулась почти на четверть столетия: от
начала 1800-х годов портрет камер-фрейлины Протасовой, калужские заводчики
Билибины, — вот, собственно, и, почти, все, на что осталась способна некогда
плодовитая кисть.

Иссякала эпоха, умолкал и ее певец, Сотни картин написал он, и все — слепок
времени, на всех - люди XVIII столетия.